Раненый Пастушок. Часть 1

Предисловие автора к русскому изданию


Раненый Пастушок

Как я счастлив, что «Раненый Пастушок» переведен на русский — такой глубокий, поэтичный и прекрасный язык!


Я написал эту книгу, когда пас овец в горах, живя наедине с Богом. И когда, подобно песне, она вырвалась наконец из моей груди, у меня и в мыслях не было, что когда-нибудь «Пастушок» обойдет весь мир, будет принят множеством молодых людей, выйдет навстречу юным сердцам, пребывающим в отчаянии, гибнущим в величайшей пустыне мира, забывшего о Боге, утратившим вкус жизни, ибо никто не указал им дорогу к живому Источнику Радости.


Я говорю тебе, взявшему эту книгу в руки:


Позволь совершиться этой встрече, разреши посетить тебя, разреши тебя любить. Не бойся! Просто — разреши! Я предаю тебя в руки Той, кого Серафим Саровский с бесконечной нежностью называл «Радость всех радостей»!


Даниэль-Анж



Если ты больше ничего не значишь для других,


ничего не значишь для себя самого,


Если жизнь твоя — лишь пустой звук,


сотканный из блужданий, падений и пропастей,


Если так, то она для тебя — эта книга, говорящая лишь одно:


тебя любят.


Даже если ты сам этого не знаешь…


Позволь прийти к тебе Тому Одному,


Кто никогда не оставит тебя одного!


 


Небольшое пояснение к книге


Не проглатывай ее, как роман. Не пролистывай, как будто она всего лишь художественный вымысел.


Книга эта — ни то, ни другое. В ней говорится о подлинных реальностях двух взаимопроникающих планов твоего бытия.


1. О реальности видимой повседневной жизни, описанной резко и объективно. Рассказанное здесь было мною самим видено, слышано, пережито. Не выдумано, не преувеличено.


Тот, от чьего лица ведется повествование — молодой человек 80-х годов нашего века, если сам и не существует, то во всяком случае говорит о том, о чем сотни юношей и девушек — вполне живых и реальных — мне писали, что поверяли мне из своей собственной жизни. Каждую страницу, каждое событие могли бы узнать и подписать Шанталь, Мюриэль, Ив, Марк и многие другие… Изменены лишь названия мест и имена действующих лиц.


2. О реальности жизни духовной, не менее повседневной и объективной, которая переведена здесь на образно-поэтический язык, ибо лишь он способен выразить невыразимое. И здесь тоже все основано на личном опыте, многими пережитом раньше и переживаемом сегодня, и — кто знает, не станет ли этот опыт завтра ТВОИМ?


Именно эта, подлинная и вечная реальность, является здесь главной: лишь она не ограничивается пространством, не разрушается временем, не обесценивается привычкой. Она пребывает и пребудет вечно. Она есть.


Эта «вторая» реальность изменяет «первую», наделяя ее смыслом и возвышая. Невидимая глазам нашего тела, она являет себя через конкретные свидетельства реально, ощутимо изменившихся жизней, освещенных этим новым светом.


Это как радиоволны: они невидимы, неощутимы, неслышимы и воспринимаются лишь специальным прибором. Прибор же, воспринимающий то, о чем я сейчас говорю — это глаза нашего сердца, видящие невидимое, главное для любой человеческой жизни, то, что не должно прозябать на задворках нашего бытия. Приобщаясь к жизни духа, мы не «витаем в облаках», не «валяем дурака», у нас не «едет крыша». Напротив: мы пускаем корни в то, что реальней всего. Духовный опыт подобен атмосфере: ее саму ты не видишь, но что бы ты увидел без нее? Да ничего! Ты просто задохнулся бы!


Материя и дух. Тело и душа. Видимое и невидимое. Земля и Небо… Эти реальности не образуют двух разных миров: соседствующих или бесконечно далеких друг от друга, связанных между собой или взаимоисключающих. Нет, они принадлежат одному и тому же миру, как твои сердце и разум — это ведь не две разные, да к тому же враждующие между собой, стороны, но две нераздельные части тебя самого. И это не лицевая и изнаночная стороны, а скорее матрешка — одно в другом: внутренняя жизнь — не что иное, как «внутренность жизни».


Итак, единственное, к чему стремится эта книга — обратить твои глаза к тому Взгляду, чей свет наполнит Жизнью [1] твою жизнь, смыслом — твое существование, позволит сердцу твоему не остывать, а улыбке — дарить надежду.


Даниэль-Анж




Новочудье, 1 января, час ночи.


Христиану. Привет, старик!


В этот первый час Нового года я хочу рассказать тебе о том, что приключилось со мной за последние дни. Невероятные вещи! Ты просто не узнал бы меня, если бы увидел. С нуля, на котором я был, неожиданно началась совершенно новая, абсолютно иная жизнь! Извини, если письмо получится длинное: в такой истории, как эта, важна каждая деталь.


Итак…


Восемь дней тому назад, в канун Рождества, несколько долгих часов я шагал под проливным дождем. Когда, промокнув до костей, я наконец добрался до Пепелищенска, была уже почти ночь. Прохожие деловым шагом спешили по домам с руками, полными подарков. Мне — ни взгляда, ни улыбки! Несусь на почту, пока еще открыто. Сильвия! Как же мне ее не хватает! Дал ей свой адрес «до востребования». Написала? Или забыла обо мне? Уф! Письмо! Это она! Прочту на свежую голову — сейчас не в состоянии.


Ну, а сейчас-то что делать? Впереди вся ночь, да еще самая длинная в году! Подумать только, мальчишкой я мечтал о том, чтобы эта ночь длилась бесконечно, а теперь… Так что же делать с «моей» ночью, как убить «мое» время? В кино, что ли, сходить? Посмотреть какие-нибудь отпадные приключения, сбежав от собственных злоключений часика на два?


Гляжу на афиши: «Смерть любви»… «Любовь к смерти»… «Демон» (Ну и демон — во всю афишу! Отталкивающая рожа… и в то же время — притягивает!) И ничего другого! Три кинотеатра — и везде одно и то же!


Впрочем, нет: вон там Безумный Макс целится в тебя из пистолета. Снизу подпись: «Когда насилие охватит мир, молитесь, чтобы Он пришел». Кто «Он»? Чуть дальше — живот беременной женщины, рука на нем! Внизу:


«Радуйся, Мария…» Прямо так — посреди улицы! Странно! Моя мать — тоже Мария. Когда-то я был в ней… как здесь… а теперь?


Неподалеку — шум, хохот прожигателей жизни, завалившихся в кафе-бар-зал-игровых-автоматов-кабаре. Все это вместе называется «Балтазар-бар». А что? Уж там-то я, во всяком случае, не буду один. За входной дверью меня тепло встречают облака табачного дыма и винные пары. У стойки лакают пиво хмыри с ног до головы в черной коже и с серо-буро-малиновыми волосами. Ни взгляда. Ни улыбки. Кажется, что уже знаком с этими людьми, с этим баром, с этими правилами игры. Ведь кафе Франции и Наварры уже давно стали моим домом, возможно — единственным. Осторожно — меня заметили. Плевать. Сегодня мне неохота ничего из себя корчить… Хоть разок никого не шокирую, по крайней мере.


Традиционная надпись, накарябанная чем-то белым на зеркале, поздравляет меня с Рождеством. На пластиковый букет цветов в углу накинута пара елочных гирлянд. О чем они напоминают мне? Ну, да — об одной елке, которую было так радостно наряжать… о свечах… о чьем-то присутствии… Быть может, там ждут меня и сегодня вечером, надеются, что приду? Узнали бы они меня, если бы увидели? Приняли бы? Прошло ведь уже два года с тех пор, как я сбежал от них! Нет! Не думать, только не думать об этом! Это ушло, это — вчерашний, позавчерашний день!


Протискиваюсь в тесный коридор. Человек тридцать выстроилось вдоль стен у бибикающих игровых автоматов. Искусственный металлический «роботный» голос вопит: «Будь как дома, ты здесь хозяин!» Ни взгляда. Ни улыбки. Каждый в одиночестве прилип к своему автомату, скрючившись над пультом управления и впившись глазами в экран. Каждый затерян в собственном, недоступном для соседа мире. Прохожу мимо, и никто даже не замечает моего присутствия. Словно меня нет. А может, меня действительно нет? Стоп! Об этом — тоже не думать. Отключиться! Во что бы сыграть? Кидаюсь к свободному автомату, нажимаю какие-то клавиши и только потом, подняв глаза, вижу своего «партнера»: зеленый демон со светящимися глазами, точно такой же, как на киноафише, теперь пялится на меня с экрана компьютера. Преследует он меня, что ли? «Дьявол бросает тебе вызов» — говорит его ухмылка. Не хочу отвечать. Иду дальше. Теперь к моим услугам — видеоигры. Вот эта, например: я — робот, должен стирать в порошок оживающих мертвецов. Декорация — кладбище, кресты со всех сторон. Пока я раздумываю, какой-то тип занимает место у этого пульта прямо перед моим носом. Ни взгляда, ни улыбки. Меня просто отодвигают, точно стул.


Перехожу к другому автомату. Здесь задача — задавить как можно больше пешеходов, сидя за рулем роскошной машины. Наконец-то я вхожу в азарт, выхожу из ступора. Как задавлю — раздается забавный писк — моя победа. Музыкальный фон: «I kill children» [2] . Про себя я автоматически перевожу это «послание»: «Бог велел мне тебя раздавить. Я убиваю детей, я люблю смотреть, как они умирают. Я убиваю детей, я заставляю рыдать их матерей, я всех давлю моим автомобилем…»


Увеличиваю скорость. Я почти у финиша… «Хочу услышать их крики!» У меня на счету уже 87 задавленных. Во что бы то ни стало, мне нужен рекорд — 100!


Внезапно экран отражает чье-то лицо. Кто это? Кто стоит за моей спиной? Оглядываюсь. Он не произносит ни слова. Просто стоит и смотрит на меня. Улыбается мне. Грустно и удивленно. Словно спрашивая: «Зачем ты убиваешь ребенка, живущего в тебе?» Я паникую. Какого черта Он на меня уставился? Да еще игру мне испортил! Ударом кулака так злобно, что даже сам удивляюсь, я отшвыриваю Его. «Катись отсюда!» Он ударяется лбом о стоящий рядом автомат. Не произносит ни слова. Молча уходит. Никто даже не обернулся. Ни взгляда. Ни улыбки.


Скармливаю автомату все свои деньги. Пусть жрет! Мне эти бабки больше не нужны — руки жгут. Я получил их от того типа, которому продался на несколько ночей… Тошно! Забыть! Забыть немедленно!


Закуриваю, чтобы прийти в себя. Возвращаюсь в зал. Кого рассмешить, кого удивить? Кого напугать… или заставить плакать?


Бросаю взгляд на двух девиц за ближайшим столиком, потягивающих что-то ядовито-зеленое из стаканов. Они оживленно болтают, размахивая руками, звеня браслетами и тряся взбитыми космами. Строют глазки во все стороны. Герой их мечтаний, отзовется ли он когда-нибудь? Да и есть ли он вообще? Хихикнув, одна из девиц принимается за меня:


«Почему молодой человек так на нее смотрит?» Наглый взгляд, провоцирующая ухмылка. Нет! Внезапно у меня перед глазами возникает личико Сильвии, ее улыбка… Девица тем временем продолжает наседать, обстановка накаляется. Нет! Сматываюсь на улицу, ныряю в ночь, в темноту. Снова — проливной дождь, спешащие люди. Ни взгляда. Ни улыбки.


Перезвон колоколов. Невыносимо! Каждый удар — по сердцу. Зов — отклик. Отклик — зов. Словно кто-то пытается разбудить ребенка, дремлющего во мне. Разбудить, развеселить… Почему-то я вдруг затягиваю песенку, которую сочинил когда-то, корча из себя поэта:


О, этот взгляд раненого ребенка,


Слепой, не знающий ни танца, ни огня,


Лишь горечь и скуку!


Невинность моя, я утратил тебя!


Невинность моя, я тебя утопил


На самом дне моего существа,


На самом дне я тебя утопил.


Взгляд слишком ясный,


Любовь, просящая так много,


Что хочет даже тела моего.


Невинность моя, я упал,


Как ребенок, зашедшийся в крике,


Не знающий нежности —


Одну только горечь слез.


Больно тому, кто упал,


Раздавленный тяжестью целой горы.


Безумие рыщет вокруг и грабит.


Сердце разорвано, не решается ни на что.


Невинность моя, когда, ну, когда же


Тебя мне вернут? И вернут ли?



Невинность? Видать, капля ее еще оставалась во мне в тот вечер, когда была написана эта песня. Во всяком случае, сколько дров я наломал с тех пор — обалдеть можно! Любые средства годились для того, чтобы стать тем, чем я хотел стать. Любой ценой — все испытать! Сделаться всемогущим! Результат: я больше ничего не понимаю — ни себя, ни мира. Меня точно засосало в воронку. Я на краю пропасти. Я ношу ее в себе.


Колокольный звон плывет в ночи — еще… еще… как бы его заткнуть? Вытаскиваю свой плейер, нацепив наушники, врубаю любимую кассету «Колокола ада»: «Я — грохот грома, стена дождя. Я налетаю, как ураган. Зигзагом молнии — по небесам. Ты молодой, но скоро ты умрешь. Я не беру заложников, душ не щажу. Никто не выйдет на бой со мной. Я взял мой колокол, чтоб в ад тащить тебя. Тебя беру я, сатана берет… Колокола ада! Да! Колокола ада!»


Сбивчивый ритм моих шагов все ускоряется. Пройдя несколько километров, я буквально падаю на придорожный камень. Голова между коленями, не могу закрыть глаза, охваченный диким страхом. Короткое возбуждение прошло, сменившись полным упадком сил. Озноб колотит меня, как током. Снимаю наушники — колокола молчат. Наконец-то!


Ночную тишину не нарушает ни один звук. Тишина невыносима! Ору во тьму: «Кто я такой?!» — «Ой… ой… ой…» — отвечает мне далекое эхо. «Я хочу умереть!!» — «Петь… петь… петь…» Только с эхом мне и остается разговаривать? Только оно и способно выслушать меня? «Чего я требую?» — «Неба… неба… неба…» Воплю так, что оглушаю себя самого:


«Никто меня не любит!!!» — «Любит… любит… любит…»


Нет! И эхо тоже невыносимо! Снова — почти бегом, снова — кассета, снова — плейер на максимальной громкости. Чтобы остановиться, нужно знать, зачем. Мне — незачем.


«Когда на запад я гляжу, мой дух кричит и рвется из меня…» Уф! Вопли Акселя Мааса говорят о том, чего я хочу: унестись туда, где меня нет.



ДЕНЬ ПЕРВЫЙ


6.45. На мое плечо ложится чья-то рука. Вздрогнув, нацеливаю карманный фонарик: Он, снова Он! Губы Его шевелятся, но я все еще слышу: «Дух мой кричит и рвется из меня…» Да нет же! Ни стареть, ни умирать! Улыбаться, как Он, такой юный! С каждым днем все более юный — навсегда. Юный, как любовь, как день.


Плейер продолжает вопить. А я вижу улыбку Того, Кто стоит передо мной. В уши мои вливается хрип агонии, в глаза — сияние жизни. Взгляд-послание… Дикие вопли… Две планеты, отдаленные друг от друга на множество световых лет, вдруг соприкоснулись. Как пробить звуковую стену?


А пластмассовая коробка все кричит: «Хочу, чтобы Господь склонил колени перед Сатаной. Сатана — вот бог твой!» Интересно, слышно ли Ему? В этот момент Стоящий передо мной протягивает ко мне руки. Это уже слишком! Я сдаюсь, разорвавшись меж двух миров. Сдернув наушники (проводки рвутся), отшвыриваю плейер подальше. Теперь я слышу Его! Я Его слушаю! Ночь окружает тишиной Его голос. Этот голос! Бронза и шелк! Он стоит всех колоколов мира.


— Наконец! Ну, наконец-то! — Он не в состоянии ничего добавить, словно с полуночи бежал за мной без отдыха… или с еще более давних времен…


Одним прыжком я оказался на ногах:


— Зачем? Почему Ты меня ищешь?


Встает солнце. Облака длинными лентами обвивают вершины гор. А в Его глазах загораются звезды:


— Ну и ветрище был этой ночью! Все! Я вспомнил! Как это я не узнал Его вчера вечером? То ли совсем ослеп от компьютерных игр, то ли мертвящий неон «Балтазара» сделал слишком бледным и неживым Его лицо. Это началось год назад, уже год!


Мы с дружками шатались тогда по Марокко. Завалились в Пустойю — старинный городок, насквозь пропитанный солнцем. Базарный день. Смертельная жажда. Посреди площади в тени церкви — фонтан. На его парапете сидел какой-то подросток. Это был Он. Он играл на флейте. Возле него в кресле-каталке — молоденький инвалид, завороженно слушал. Временами налетающий ветер обдавал их ледяными брызгами, которые инвалид встречал взрывами смеха.


Под сенью арок вереница детей отплясывала фарандолу. Трое малышей вдруг оторвались от цепочки танцующих и, не переставая напевать, устремились к нам, жестами приглашая нас на танец. Привалившись к стене, руки в карманах, мы отозвались на их зов грубым смехом. Уже отойдя, один из детей вновь обернулся к нам: «Ты устал? Тебе не нравится?»    


Доиграв куплет, Флейтист обронил: «Эй, ребята! Моя песенка вам ничего не говорит?» Прежде, чем мы оттуда смотались, я успел заметить грусть в Его глазах. Он словно хотел сказать: «Они еще слишком взрослые, чтобы понять Мою музыку!»


Однако, несколько нот, схваченных на лету, часто приходили мне на ум потом, когда бывало тошно. Я положил на них другие слова, но мелодия была та же. И я говорил себе: «Эх, если бы я только согласился плясать тогда!»


Через несколько месяцев, уже вернувшись   из Марокко, я вдруг увидел Его в Царской Долине сидящим перед деревенской церковью. Какой у Него был покинутый вид! Голод? Усталость? Горе? Потерял ли Он свою флейту, или только желание играть на ней? Он протянул ко мне ладони. Думая, что Он просит милостыню, я вынул несколько монет. И снова — печаль в Его глазах: «Нет-нет! Только не деньги!» Чего же Он хочет? Чтобы я приютил Его у себя? Но «у себя» у меня больше нет! У Него, разумеется, тоже. Он протянул мне стебель мать-и-мачехи с тремя золотистыми цветками (последними в том году) — Это тебе!


Его цветок я выкинул в ближайшую канаву, но с того дня, чем больше я мотался по свету, тем чаще преследовал меня Его образ. Я никак не мог забыть эти огромные, сияющие глаза. Они влезли мне в душу — Бог знает через какую щель!


Много раз я замечал Его издали, оказываясь на перекрестках, где мне нужно было решить, в какую сторону дальше идти. И, ускоряя шаги, я поворачивал в противоположную от Него сторону. Не знаю, шел ли Он за мной, хотел ли догнать, но я боялся этой встречи. Однако, как ни странно, чем усерднее я избегал Его, тем сильнее становилось желание снова Его увидеть. Просто так, чтобы немного поболтать. Зимними вечерами, когда мне было холодно и не открывалась ни одна дверь, я говорил себе: «Вдвоем, небось, все гораздо легче!»


Каким Он был, мой Флейтист, как Его описать? Нигде не видал я кого-нибудь, с кем мог бы Его сравнить. Я просил многих друзей нарисовать мне Его портрет, но все было не то. Даже те рисунки, которые ты видишь здесь — как далеки они от истины! После того, как однажды увидишь Его Самого…


Это явно был иммигрант: ни в Пустойе, ни в Царской Долине никто не был похож на Него. Глаза с легкой поволокой, широкий лоб, стройный стан, лицо смуглое (может быть, просто потому, что Он жил под открытым небом?) Больше всего Он напоминал мне тех прекрасных еврейских детей, которых я когда-то встречал, мотаясь по Северной Африке.


По виду Его было понятно, что Он очень беден. Руки мозолистые, точно много приходилось работать с деревом.                 


Просторное красное пончо доходило Ему почти до щиколоток. Он часто накрывал голову капюшоном. Через плечо — веревочная котомка. На запястье вместо часов — черный шерстяной шнурок, весь в узелках, которые Он время от времени перебирал пальцами.


Сколько Ему лет? Тридцать? Судя по морщинам на лице, Ему подолгу приходилось бороться, переживать что-то очень тяжелое — но при этом невероятная нежность, разлитая во всем облике. Особенно — в глазах. О, эти глаза! Никто никогда не смотрел на меня так! Поначалу я не мог их как следует разглядеть.


Он стоял, потупившись, словно боялся, что мешает мне (так ведь оно и было, на самом деле). И еще: вид у Него был слегка удивленный, точно Ему все — внове, всему предстоит научиться, и порой казалось, что Он просто горит жаждой поделиться своими потрясающими открытиями. В такие минуты Ему можно было дать не больше двенадцати весен, и Его огромные, в пол-лица, глаза ребенка внезапно зажигались улыбкой. Вообще они были темны и глубоки, как горные озера, но из них лился такой свет, что… как бы это объяснить… ну… словно внутреннее просвечивало наружу. Эти глаза заглядывали так глубоко в душу, что поначалу я просто не мог бы долго вынести их взгляд.


А Его царственные манеры — откуда они   взялись? Было в Нем что-то для меня непостижимое. Невинность окутывала Его, точно плащ… невинность, перемешанная с болью. Откуда Он родом? Мне виделась некая таинственная страна, что-то вроде пустыни, которая никогда не будет открыта европейцами, которую они никогда не испоганят!



* * *



Но вернемся к тому рождественскому утру. Не шевелясь, стоит Он передо мной. Боится напугать? Не решается на следующий шаг, ожидая, чтобы я сам его сделал? Все в Нем словно говорит: «Ну да, это Я!» Наконец, Он отваживается:


Знаешь, Я мог бы пойти с тобой, показать самые короткие пути и места для ночевок, познакомить с друзьями…


Я чувствую, что Ему хочется не столько быть проводником, сколько просто побыть со мной. Но тут же говорю себе: «Завлекает? Подозрительно!» Меня никогда не любили. Да я этого и не хотел. Любовь — это ведь зависимость. И если я соглашусь, то как потом избавлюсь от Него? И вообще, чего Он ко мне пристал? Внезапно я огрызаюсь на Него:


— Да пошел Ты!


Мне всегда приходится переигрывать. Всего и всех боясь, я забаррикадировался, заковался в стальные доспехи. Ни единой щелочки не оставил — чтоб не достали. И, как пулеметом, вооружился иронией.


Может, врезать Ему? Но Он же подставит мне другую щеку… и след моей руки никогда с нее не сотрется.


Он долго молчит, а потом тихо спрашивает:


— Почему? Зачем?


Не зная, как отвязаться от Него, я бурчу:


— Никуда я не пойду с больной ногой.


— Я могу тебя вылечить.


— Слушай, Ты за кого меня принимаешь? За бомжа? За «несчастненького» какого-нибудь? Я прекрасно справлюсь сам. Спасибо!


Мне больно видеть, как тебя прихватило. И твои глаза — всегда погасшие! Я так хочу, чтобы в них сияло солнце!


— Мое солнце умерло!


И эти морщины на лбу — ты подумай, уже! У тебя, должно быть, постаревшее сердце. Ведь у нас лицо нашего сердца, его возраст.


Думает ли Он, что в моей жизни уже наступила осень? На мгновение Он снова умолкает, точно спрашивая себя, не сказал ли лишнего. В Его глазах — почти испуганное ожидание: «Поймет ли он наконец, или снова   увернется?» Он бросает взгляд на мою майку с надписью: «Born to loose» [3] .


— Неправда! Ты родился не для того, чтобы проиграть! Но чтобы жизнь в тебе победила всякую смерть! Ты рожден, чтобы жить, жить, жить!


— А что значит — жить?


— Быть опьяненным любовью.


— Чего я хочу, так это безграничной любви, которая не исчезнет и не обманет…


— Я знаю любовь, которая не притворяется.


— Так не бывает!


— Хочешь посмотреть, где Я живу?




[1] Вся книга соткана из образов, взятых из Книги с большой буквы под названием Евангелие. Чтобы помочь тебе разобраться, я даю время от времени ссылки на те места из .этой Книги, где говорится напр ямую то, о чем я позволяю тебе лишь догадываться.


[2] «Я убиваю детей», англ.


[3] «Рожден, чтоб проиграть», англ.


Продолжение следует…


Купить книгу можно здесь.

Христианский журнал для молодых и не только «Дорога вместе»

HTML код для сайта или блога

Комментарии запрещены.

Где получить помощь
Что такое депрессия?
Смысл жизни
Как удержать человека от самоубийства
Признаки суицида
Как бороться с депрессией
Признаки суицидального риска
Антидепрессанты: мифы и реальность