Раненый пастушок. Часть 5

Поднимаюсь и, не открывая глаз, чувствую, что к моим векам прикасаются Его влажные пальцы. Слышу Его нежный и теплый голос:

— Авва! Я посвящаю Тебе его глаза. Омой их, чтобы они открывались лишь затем, чтобы восхищаться, чтобы он видел, как прекрасен Твой Лик в лицах его братьев! Чтобы в каждом он узнавал раненого ребенка — и Царя.

И звенит ответный хор голосов:

— Аминь!

Смочив пальцы слюной, Он касается моих ушей:

— Авва! Я посвящаю их Тебе. Затвори их от всякого семени смерти и открой их, чтобы слышать Твою тишину. Да звучит в них музыка радости!

— Аминь!

Он кладет немного соли мне на губы:

— Авва! Я благодарю Тебя за эти уста, с которых больше не сорвется ни одно грязное или ранящее слово. Теперь они будут возве­щать о счастье! Они воспоют Тебе хвалу!

— Аминь!

Он берет мои руки, ладонь к ладони:

— Авва! Отныне эти руки — Твои. Они будут раскрыты лишь для того, чтобы принимать и отдавать. Они будут подняты лишь для того, чтобы славить и благодарить Тебя. Ты даешь ему Мои руки — руки плотника и пастуха, руки, которые молятся, когда работают. Благодарю Тебя, Отче!

— Аминь!

Он касается моих ног:

— Авва! Да не ходят они больше в те места, где можно потеряться. Да ступают они только по Твоему пути, по пути, ведущему к Тебе. И да будут они прекрасны, проходя по горам и возвещая бедным Радостную Весть!

— Аминь!

Он возлагает обе руки мне на голову:

— Авва! Да вспоминает он о тех местах, где был ранен, лишь для того, чтобы прославить Тебя. Даруй ему новую память, хранящую все чудеса, которые Ты для него сотворил. Очисти его воображение от всего, что может нарушить тот мир, который Я даю ему сейчас.

— Аминь!

Он рисует крестик у меня на лбу:

— Авва! Исцели его разум, израненный тем, что воспринял так много лжи. Исцели его волю, ослабленную множеством сомнений. Да будут все его мысли исходить от Тебя и к Тебе возвращаться! Да будут они в чистоте говорить Тебе: «Как Ты хочешь! Да будет воля Твоя!»

— Аминь!

Склонившись надо мной, Он принимается дуть, вернее — сильно выдыхать воздух:

— Эммануэль, прими то дыхание, без ко­торого ты не можешь жить. Дыши им. Удивленный, я спрашиваю Его:

— Ты сейчас делаешь со мной то же самое, что делал с Тобой Твой Отец, когда Он пришел разбудить Тебя перед восходом солнца?

— Почти! Ты был отравлен грязным воз­духом, которым дышал, точно цветок, задохнувшийся без кислорода. Дыхание, которое Я даю тебе, — это чистый воздух, восстанав­ливающий силы.

— А что это за воздух?

— Дух Святой.

— Когда я ходил в Воскресную школу, нас там учили, что мы получаем Святого Духа во время крещения.

— Да, Мой Отец уже дал тебе Его. Но это была точно искра под пеплом. А теперь Он раздует искру в огонь.

Наконец, Он берет меня за плечи и, крепко сжимая их руками, говорит:

— Отче! Сотвори из этого тела обитель, где Ты сможешь отдыхать, храм, где с утра до вечера будет звенеть радостное пение.

После этого Он вручает мне маленькую иконку.

— Возьми ее. Смотри на нее. В какой-то момент ты услышишь: «А теперь закрой глаза». Тогда ты проникнешь в самую глубину твоего сердца — туда, где Мы ждем тебя, туда, куда тебя постоянно зовут, где тебя всегда примут.

— Так мое сердце — это Ликовань?

— Твое сердце — это Ликовань.

Выпрямившись, Он произносит с поистине царским величием:

— Хочешь ли ты, чтобы Я был для тебя радостью, как для Моего Отца? Хочешь ли ты, чтобы Я был для тебя всем?

— Да, я этого хочу.

— Моя жизнь — в твоих руках. Ты можешь делать со Мной все, что тебе угодно.

Он говорит это мне!

Отступив на несколько шагов, Он огляды­вает меня, как это делает художник, охватывая взглядом всю свою картину:

— Как ты прекрасен!

Никогда мне не говорили ничего подобного. Никогда меня не обнимали. Сколько раз из-за ожога на щеке мне приходилось слышать: «До чего же этот тип уродлив!» В конце концов, я начал стыдиться своего покалечен­ного лица. Я стал бояться показывать его, я боялся жить. Старался, чтобы меня никто не видел иначе, как в профиль.

— Загляни в Мои глаза!

Я отражаюсь в них, как в зеркале. Да, я действительно прекрасен. Это красота ребенка, который знает, что его любят. Любят таким, какой он есть. Не вопреки его изъянам, а из-за них. Достаточно поцелуя Его глаз, чтобы увидеть это.

— Отныне один твой вид уже будет избавлять от печали!

Самое удивительное: все мои раны промы­ты, чисты и наполнены сиянием!

— Сердце твое подобно драгоценной вазе, разбитой на тысячу осколков, но потом скле­енной прозрачным клеем. В нее поставили свечу, и все просветы засияли, точно жемчужины.

— Жемчужины?

— Жемчужина — это слеза раненой рако­вины… Я спустился на твои отмели, чтобы найти ее, и принести в дар Отцу.

— Скажи, а почему Ты оставляешь мои раны открытыми? Врачи всегда стараются все зашить так, чтобы не оставалось никакого следа. Ты незнаком с косметической хирургией?

— Я открываю твои раны все шире и шире, чтобы любовь могла все сильнее изливаться из них…

— Как река?

— Изливаться на тех, кого Я дам тебе, чтобы ты их любил.

— А Ты сам — зачем Ты сохранил Свои раны от гвоздей?

— Эти раны — лучшее из того, что Я сохранил в память о Моем путешествии по вашим холмам. Они непрестанно напо­минают Отцу о том, что Я ни разу не остановился, пока не отыскал тебя. Ты сохранишь твои раны навсегда, ибо любовь длится всегда… вечно…

Непонятное слово внезапно вырывается из самой глубины моего существа:

— Аллилуйя! Аллилуйя!

Я слышал его от тех молодых ребят, что молились на улице, и вот теперь оно заново дано мне.

— Что означает это слово? У него такой светлый звук!

— Именно это оно и означает: быть светлым! И еще: славить Господа! Теперь, когда прощение дано и получено, ничто больше не помешает этому слову звучать!

Мне хочется ликовать, прыгать, кататься по траве! Начинаю импровизировать вслух:

«Ты пришел ко мне. Ты — источник счас­тья!» Он подыгрывает мне на Своей флейте, которая звучит в тон моей гитаре так же, как накануне — голосу Мириам. (Кстати, о гитаре: откуда она взялась здесь, и кто успел за эту ночь натянуть новые струны?)

Услышав наше пение, просыпается вся се­мья. Один за другим, все присоединяются к нам. Мы танцуем, о, как мы танцуем!

Когда-то я отказался от фарандолы с детьми из Пустойи, и вот теперь танец возвращен мне. Если бы я мог танцевать вот так всю ночь, весь день, всю жизнь!

— Спасибо тебе! Спасибо за то, что ты, позволил Мне пройти с тобой по дорогам твоей жизни! Спасибо, что ты позволил Мне утереть твои слезы!

Да Он, кажется, еще более счастлив, чем я!

* * *

Путь по Его и по моей стране завершается поздней ночью (хотя в такие моменты времени не существует). Мириам говорит:

— Пятница — это всегда трудный день! Вы заслужили отдых. Завтра вас ждет долгая дорога.

Мы забираемся на сеновал, поглубже за­рывшись в сено от ночного холода.

— Вот так было, наверное, и на ТО Рождество. Мама рассказывала, что тогда лишь животные согревали воздух своим ды­ханием, да пришли несколько пастухов, иг­равших на флейтах… А на небе были ангелы, которые…

— А что такое ангелы?

— Я это тебе завтра объясню.

* * *

Пастушок засыпает первым — Он, конечно, устал гораздо больше, чем я. Лежу, не в силах оторвать взгляда от этого детского лица. Боже мой, как Он прекрасен! Дыхание Его ровно и тихо. На каждом выдохе мне слышится:

«Авва, Авва, Авва…»

Сон Его заразителен. Засыпаю спокойно, как не спал уже многие месяцы: молитва действует лучше любого снотворного.

Мне снится, будто свирепый медведь на­водит страх на жителей какой-то деревеньки. И вот я иду к нему по полю, а сзади стоят люди с кольями и дубинками и кричат, чтобы я вернулся. Медведь встает на дыбы, готовясь сожрать меня, и тут я говорю, глядя ему прямо в глаза: «Мириам!» В тот же миг его взгляд загорается несказанной нежностью, и от этого морда его превращается в челове­ческое лицо. Мы с ним становимся друзьями на всю жизнь.

Чего же мне теперь бояться? Ну, скажи, кого мне страшиться?

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

— Песнь моя, пробудись!

Голос Мириам пронзает предутренний сумрак. Одним прыжком Иешуа вскакивает на ноги и, воздев руки, восклицает:

— Вот Я, Отец! Готово Сердце Мое, готово любить Тебя![1]

И добавляет, повернувшись ко мне:

— Это немного похоже на то, как Я вос­стал от ночи к сияющему свету дня, когда был навсегда вырван из смертного сна.

День постепенно проникает в дом, но свет его почему-то необычен. Иоанн первым выходит на улицу и вскрикивает от неожиданности:

— Снег! Выпал снег!

Первый снег в году! Значит, пока Пастушок совершал путешествие по моей жизни, снег тихонько выпал, без предупреждения, просто потому, что я его люблю. И Он — тоже, ко­нечно.

Проводив нас до порога, Мириам кладет Иешуа руки на плечи:

— Иди! Иди, они ждут Тебя! Ведь это для них я Тебя родила.

Они благословляют друг друга, рисуя паль­цем крестики на лбу, и я тоже подставляю Мириам свой лоб.

— Спасибо тебе за то, что ты позволил Ему любить тебя, спасибо, что ты впустил Его к себе! Спасибо за то, что ты на Него похож!

— Это я благодарю тебя за то, что ты Его родила. Без тебя Он не был бы таким, каков Он есть. Благодарю тебя за кровь, которую ты дала Ему и которой Он меня исцелил. И еще — за цвет твоих и Его глаз.

Мы оставляем первые следы на нетронутом снегу. Никто не решается нарушить глубокую тишину. За несколько часов вся округа точно поднялась к небу. Те же деревья, те же дома, та же дорога, а весь мир — новый. Все стало новым в моей стране. Белоснежные вершины гор сливаются с облаками. Где кон­чается земля? Где начинается небо?

— Скажи, а нельзя остаться с Твоими друзьями? Если мало места, я ведь могу построить себе здесь шалаш…

— Чтобы жить здесь, как они, нужно сначала пройти по дороге, на которой счастье прячется там, где плачут. Праздник — это плод целой жизни, а всякий плод должен созреть постепенно, в согласии с небом и солн­цем. Прежде, чем наступит жатва, надо узнать холод декабря и апрельский ветер, взращивающий посевы…

— Так мы все увидимся теперь только когда придем в Ликовань?

— Границы между Моей и твоей страной больше нет!

Вдали угадывались деревушки, точно по­крытые тяжелым белым покрывалом. Снег порвал электрические провода, изолировав нас от всего остального мира. Будет ли эта зима так же ужасна, как позапрошлая, когда столько людей погибло от холода?

— Да, иногда жизнь оказывается подве­шена на тонкой нити… Эта нить — молитва, связывающая нас со взглядом Божьим — ис­точником тепла и света, силы и жизни. Это как с электричеством, одна выбитая пробка может все парализовать.

-То есть?

— Отказ в прощении — это выбитая проб­ка. Короткое замыкание ведет к смерти.

— Ты о чем?

— О грехе.

— А что это такое?

— Грех — это короткое замыкание любви, он перекрывает энергию жизни, отрезает от людей, разрушает счастье, делает взгляд тусклым, а лицо — старым; он гасит радость и наполняет сердце горечью.

Мне кажется, что я не иду, а лечу на крыльях счастья. Нет ничего, чего бы мне не хватало. Ни малейшего желания закурить — я просто больше не думаю о сигаретах! И, точно клубы дыма, рассеялись все похоти плоти.

Сухие ветви ломаются под тяжестью снега. Остальные склоняются до земли, приветствуя нас. Они шепчут мне: «Дай нам руку, представь нас Богу!» Дотронувшись до каждой, я говорю:

«Иисус!» — и слышу: «Ты вернул нам ту кра­соту, которую мы получили, когда Бог только что сотворил нас! Спасибо!» Отвечаю им: «Спа­сибо, что показали мне Его красоту!»

Мой Пастушок сказал: «Теперь ты будешь, точно Маленький принц!»

Так и есть: я чувст­вую, что во мне течет царская кровь, что душа и тело счастливы быть вместе.

Кажется, что все творение разговаривает с Ним. Он говорит на языке всего, что окружает нас так же, как на моем языке. Любой язык Он понимает с полуслова.

— Ты — старший брат всему творению: белке, прыгающей по ветвям березы, лиственнице, сохраняющей свой золотистый наряд, несмотря на холод, белому бархату инея на листьях… Не огорчай их, они так ждут, чтобы ты поделился с ними тем, что можешь дать только ты — словом.

— Для чего оно им?

— Чтобы сказать «Отец», слово, которое Я доверил тебе. Они тоже имеют право сказать его. Ты можешь соединить все звуки жизни, точно бесчисленные ноты, в единую симфонию.

— Ой, да ведь когда мне было десять лет, я мечтал стать дирижером оркестра!

— И Бог тоже мечтал об этом для тебя! Тысячи музыкальных инструментов без тебя остаются немыми и печальными…

— Как моя гитара, которую я оставил у Сильвии.

Его утренняя молитва очень проста — она состоит из трех жестов и шести слов. Он слегка разводит руки в стороны и произносит нараспев:

— Все принимать!

Затем, нагнувшись до земли, делает ши­рокий жест руками, точно собирая что то:

— Все собирать!

И наконец, воздевая руки как можно выше, и вытянувшись, словно кипарис, устремленный в небо:

— Все отдавать!

Он замирает в этой позе, как бы ожидая ответа. Внезапно к нам подбегает запыхавший­ся Симон:

— Так вот Ты где. Тебя все ищут. Скорее идите в город, там вас ждет куча работы!

Мы пускаемся в путь. Солнце в конце концов пробивается сквозь облака. Неужели снег растает так быстро? Пастушок утешает меня:

— Да, самые красивые вещи бывают са­мыми хрупкими. Но ничто не проходит бесследно: после нескольких месяцев засухи пустошь сможет зацвести. Весной заячья капус­та порадует зайцев. А летом деревенский колодец не обмелеет. И многие придут уто­лить жажду из твоего источника, Эммануэль.

Около девяти утра приходим в какой-то городок. Теперь мы больше не избегаем людей, как это было вчера. Судя по указателю, мес­течко называется Бездушье.

На снегу, еще покрывающем площадь, вид­неется множество следов, разбегающихся в раз­ные стороны. И ни один из них не пересекается с другим. Неужели никто ни с кем не встре­тился, никто никому не протянул руки? Может быть, никто ни на кого даже не посмотрел? Неужели каждый живет здесь только для себя?

На прилавке газетного киоска лежат ут­ренние газеты, с новостями. В глаза бросают­ся крупные заголовки: «ЙОХАННЕСБУРГ — В ОГНЕ И КРОВИ», «МОСКВА — НА КРАЮ ПРОПАСТИ», «ТАЙВАНЬ — ПОД ТАНКАМИ ПЕКИНА»…

Пастушок бледнеет и бессильно опускается на тротуар. Немного придя в себя, Он пово­рачивается ко мне:

— Неужели тебя это не волнует?

— Знаешь, в конце концов ко всему этому просто привыкаешь. Ты, видать, нечасто смот­ришь телик! Богу, очевидно, наплевать, раз Он все это допускает? По мне или Бог благ, или Его вообще нет! — точно сорвавшись с цепи, я провоцирую Его на резкость.

— Да тебя самого не было бы, не дай Он тебе часть Своей благости! — и тут Он начинает плакать…

Потом, после долгого молчания Он вновь обращается ко мне:

— Если тебя потрясают чужие несчастья, подумай, каково это Богу? Ведь твое сердце подобно Его Сердцу. Ужас матери, видящей, как ее дети убивают друг друга — увеличь его тысячекратно, и тогда ты начнешь по­нимать, что должен испытывать Бог…

— Но почему же Бог не может помешать этому безобразию? Ну, хоть ограничить?

— А как ты предлагаешь Ему это сде­лать? Все не так просто! Если Он открыто вмешается, например, пошлет легион Своих ангелов, то Его тут же обвинят в незаконном вторжении на чужую территорию. Поставь себя на Его место! Бог ничего не может сделать иначе, чем через твое сердце. И что­бы коснуться его, Он отдал самое дорогое, самое любимое, чтобы любовь снова стала возможна! Что же Он может сделать еще? Скажи Мне, и Он тотчас это сделает! Скажи!

— Забрать у нас свободу!

— А разве можно любить, не будучи сво­бодным?

— А зачем нужна любовь, если из-за нее в мире столько ненависти?

— Любить и отдавать — вот, в чем счастье!

— И что, нет другого счастья?

— Это Наша манера быть счастливыми.

— Тогда это только Ваше счастье!

— Мы хотели, чтобы это стало и вашим счастьем тоже.

— Но как? Каким образом?

— Отец сделал твое сердце таким же, как Мое, дав тебе царский подарок: возможность свободно сказать: «Я Тебя люблю!»

— …или «не люблю»!

— Сколько раз Ему приходилось это слы­шать? И сейчас приходится!

— Но ведь Он же может заставить любить!

— А разве это будет любовь? Вспомни Клер, ты ведь безумно любил ее, правда? А она оставалась бесчувственной и высоко­мерной. Тебе ни разу не пришло в голову схватить ее и, угрожая ей пистолетом, при­казать: «Люби меня, или я тебя убью»?

— Я получил бы ее тело, но не сердце!

— Да, невозможно насиловать сердце. Так что же ты делал для Клер?

— Непрестанно окружал вниманием в на­дежде пробудить ее любовь!

— Ты поступал точно также, как по­ступает Бог!

— И после двух лет, когда я жил только ею, однажды утром я получил приглашение на ее свадьбу. Мое сердце было…

— Разбито! Точно так же, как Божье!

— Так, значит, Бог не может ничего больше придумать?

— Он уже все придумал. Он пришел, чтобы дать Любовь, но пришел, как нищий, прося­щий любви.

— Почему же Бог такой хрупкий?

— Потому что Он может только любить.

— Это Его вина, если Он так любит!

— Что ж, если это — Его вина, то прос­ти Его.

— Что Ты такое говоришь? Простить Бога? Но ведь это Он Сам дает прощение!

— Бога обвиняют во всем, во всем, что идет не так, как надо… Кто защитит Его? Вспомни прошедшую ночь… Полученное проще­ние надо передавать дальше. Что ж, передай прощение Источнику прощения, сказав: «Боже, я прощаю Тебе, что Ты терпишь нас, хотя я этого не понимаю».

Мимо нас проходят ребята с транзистором в руках. Успеваем услышать несколько фраз из последних известий: «Ужасное землетрясе­ние на Средиземноморском побережье. Сила подземных толчков достигла девяти баллов по шкале Рихтера. Эпицентр — в Ницце. Ка­тастрофа произошла в разгар Большого Карна­вала… Тысячи погибших… Широко развернуты спасательные работы…»

— Вот это — хуже всего!

— Или — знак того, что хуже всего: зем­ля разламывается на части, потому что люди отказываются делиться друг с другом. Как будто Бог не поделился с ними всем! Как будто Он не доверил им всем эту землю! Трещины уг­лубляются из года в год — и ни у кого голова об этом не болит. Только у Отца!

— Почему люди и земля вместе втянуты во все, что происходит?

— Когда вы творите невесть что, земля не находит себе места. Вы забываете, что вообще-то она вас носит и питает изо дня в день, и никогда не жалуется, даже когда вы истязаете ее! Прежде, чем винить Бога, кому-нибудь приходит в голову поблагодарить Его за солнце и за дождь, за смену времен года, за плоды земли, за ее щедрость?

— Но если земля такая щедрая, то почему же тогда так много стран голодает?

— Потому что вы не хотите делиться, вы используете вашу власть над землей и ваше богатство, служа смерти. Той энергии, которая уходит на вооружение и войны, с преизбытком хватило бы, чтобы утереть все слезы, проливаемые от голода. А вы предпочитаете взвалить всю вину на Бога!

— Значит, Бог не виновен во зле?

— Он — его главная жертва. Как никто другой, Он страдает от зла!

— Откуда нам это знать?

Он тихо подносит руку к груди, где, я знаю, зияет открытая рана Его Сердца. Все сказано этим жестом: зло пронзило Его!

[1]См. псалом 56 (57).

HTML код для сайта или блога
Где получить помощь
Что такое депрессия?
Смысл жизни
Как удержать человека от самоубийства
Признаки суицида
Как бороться с депрессией
Признаки суицидального риска
Антидепрессанты: мифы и реальность