Раненый пастушок. Часть 6

 

Чуть дальше мы видим детей, продающих свечи собственного изготовления, чтобы собрать деньги для жертв землетрясения.

— Сколько внимания и щедрости пробудит эта катастрофа во всем мире! Человеческая солидарность — это огромная сила. Вот в чем проявляется победа любви!

Он доволен и явно гордится ребятишками.

Идем по скверу, и вдруг — какая встреча! Молоденький инвалид, тот самый, которого я видел в Пустойе (оказывается, его зовут Жан-Франсуа), приближается к нам в своей каталке, его везет друг. Мой Пастушок неза­метно делает мне знак: «Не выдавай Меня!»

— Ой, это Ты! Мне так хотелось опять Тебя увидеть! Знаешь, я часто напевал «Песнь о Возлюбленном», только теперь, когда я ее пою, я думаю о Ком-то… Да-да, о Ком-то, Кого я начинаю любить… Скажи, для Тебя Иисус — это Кто?

Иешуа ограничивается улыбкой:

— Откуда ты сейчас?

— Из Рима, представь Себе!

— Из Рима?

— Представляешь, нас было сотни тысяч молодых людей, съехавшихся туда со всех концов мира. И все это ради Христа. Я видел, какой будет завтрашняя Церковь! Это был великий праздник народа Божьего. Представь: целый народ, который молится и любит, поет и танцует, все вместе — дети и взрослые, ин­валиды и здоровые, епископы и миряне — все! И все они — твои братья! А среди них — Иисус, Который проходит и исцеляет, любит и радуется. Чуть-чуть неба на земле. Приедешь туда в следующем году, ладно? Я видел, как парализованный начал ходить, я слышал, как слепая закричала: «Я вижу! Я вижу!» Я держал на руках ребенка, болевшего лей­козом, которого врачи только что признали исцеленным. И еще много-много других! Как это было здорово!

— Да, но ты-то ведь не был исцелен!

— Зато я понял, что Бог любит меня таким, какой я есть. Знаешь, с тех пор, как мы с Иисусом познакомились, я предпочитаю быть с Ним, оставаясь в моей коляске, чем  бегать по полям без Него. Моя забота — делать  людей счастливыми, зажигать улыбки, заговаривать с людьми просто от радости, показывать им, что в жизни есть что-то еще, кроме денег. Что можно любить по-другому, быть счастливым по-другому… Я заявляюсь в бист­ро и рассказываю там про Лурд. Не понима­ют — что поделаешь! Поймут позже. Когда я уже уйду. Я вообще скоро уйду… Мне уже недолго оставаться здесь.

— Ты хочешь скорее уйти на небо, чтобы больше не страдать?

— Да нет! Здесь я — с Ним, и там я тоже буду с Ним. Какая разница! Хотя мне все-таки хочется узнать, какого цвета глаза у нашего Иисуса.

С нами поравнялась группа туристов, обвешанных фотоаппаратами. Один из них бросает:

— И зачем только тех, кто рождается такими инвалидами, оставляют жить?

Реакция Жана-Франсуа мгновенна:

— А такие, как он — инвалиды сердца!

Жан-Франсуа сам предлагает помолиться (уф! не я один делаю такие странные предложения!) Пастушок кладет мою правую руку на голову Жана. Я вижу, что Он погружается в горячую молитву. До меня доносится:

— Боже милосердный и любящий. Ты ви­дишь, как доверяет Тебе Наш брат. Используй его, чтобы исцелять других.

— Сыграй для меня в последний раз мою любимую песню: «Благословлю Господа во вся­кое время»… Ее пели в день моего первого причастия.

Пальцы Пастушка танцуют на флейте, а Жан-Франсуа поет. Видно, что ему хочет­ся хлопать в ладоши, но этого он уже не мо­жет… И кажется, что свежие брызги фонтана вновь умывают его детское лицо. Как они похожи — мой Пастушок и этот мальчик! Слов­но они всю жизнь прожили вместе.

После того, как мы распрощались с Жаном-Франсуа, Пастушок говорит мне:

— Там, где ты нас когда-то встретил, он — Моя песня. Даже если никто не хочет слушать… Пока мелодия звучит, надежда не уйдет из Пустойи. Правда, эти ноты бывают слыш­ны только когда они уже замирают…

Теперь мне понятно, почему Пустойя не по­ходила ни на один другой городок и почему в ней было так много жителей.

Мы приближаемся к улице, на которой живет Генри. Мне становится страшно: а вдруг мы с ним встретимся.

— Прощение, которое ты дал ему этой ночью, теперь нужно выразить словами. Ис­тина должна стать реальностью в твоей жизни.

— Но если я его увижу, то давняя обида может прорваться!

— А разве Я тебя от нее не исцелил?

Звоню в дверь. Только бы его не оказалось дома! Нет, вот он, открывает сам. Не узнает меня, еще бы, столько лет прошло!

— Это я, Эммануэль. Я хочу сказать тебе… знаешь, я больше на тебя не в обиде. Все прошло. Забыто!

Я хочу добавить что-то о матери, но тут мы с ним падаем друг другу в объятия. Он уговаривает нас остаться у него на ночь…

— Нас ждут в другом месте.

 

* * *

 

Школьники не расходятся по домам, за­стревая у витрин магазинов, где соперничают друг с другом множество телеканалов, предлагая зрителям непотребство, насилие, ужасы…

О, эти засоренные источники! Сколько грязи и крови вливается в них! Кто исцелит эти глаза, сотворенные, чтобы видеть Лик Моего Отца?

«Скоро нам придется уйти из города! — проносится у меня в голове. — И прежде, чем мы сюда вернемся, надо, чтобы Он малость попривык к жизни. А то уж больно Он перед ней беззащитен!»

Часы бьют полдень. Уже?

— Извини Меня, Эммануэль, Мне надо бы отдохнуть, но Я сделаю, как ты захочешь. Главное — это ты!

— Нет, Ты!

— Тогда не согласишься ли ты помолиться вместе со Мной?

Нам приходится долго искать открытую церковь…

— Дом — Наш дом — заперли от людей!

Кривые, темные улицы кишат народом. Секс-шопы на каждом шагу.

— Если бы эти люди знали, какую боль причиняют они Любви! Играя с любовью, они становятся неспособны любить, а значит — быть счастливыми. Как можно так пренебрегать сокровищем!

— Каким сокровищем?

— Тем богатством, которое Отец дове­ряет каждому: передавать жизнь вместе с Ним! Эти тела детей Божиих сотворены для Моего Тела во Славе.

Возле нас топчутся юноши и девушки с погасшими глазами и увядшими лицами. Одна вдруг бросает нам: «Двести франков, это стоит всего двести франков!» Пастушок обращает на нее Свой животворящий взгляд:

— Как же тебе нужна любовь, достойная твоего сердца! Ты сотворена не для маленькой и тщедушной любви, но для большой и сильной, для любви, которая будет длиться вечно. Ты способна на нее. Ты гораздо больше и пре­краснее, чем ты думаешь. Зачем же ты по­зволяешь, чтобы тебя унижали, зачем ста­реешь так быстро?

Она молча опускает глаза. Видно, что она потрясена, что в сердце у нее рождается что-то новое. Впервые в жизни она ощущает себя неповторимой, единственной в мире. Грустно взглянув на нас, она произносит загадочную фразу:

— Я знаю, что в этом доме есть Кто-то, Кто меня ждет, и на Кого я однажды смогу положиться… Но сейчас еще рано… уж больно трудно переступить порог.

Говоря это, она указывает на открытую дверь, за которой виднеется пустое помещение, а в глубине его — еще одна дверь, позолочен­ная, перед которой горит огонек. В полумраке угадываются силуэты двух-трех людей, непо­движно стоящих на коленях. Что это за дом?

Подходим ближе. Потрясающе! Да ведь это церковь! Вот уже десять лет, как я боюсь зайти в нее. А теперь, надо же! Мне здесь хорошо.

Уличный шум доносится сюда, точно из­далека, все погружено в тишину. Кажется, что дом этот обитаем. Мы долго стоим, не про­износя ни слова. Непонятно откуда взявшийся свет вдруг падает на стену и на ней проступают разноцветные пятна. Через некоторое время догадываюсь: должно быть, солнце, подняв­шееся над крышами домов, проникло сюда, осветив оконные витражи. То, что с улицы казалось мне просто нагромождением линий, принимает очертания человеческой фигуры, летящей вверх и окруженной сиянием.

— Чтобы понять то, что непонятно, нужен солнечный свет, и чтобы ты был внутри, а не снаружи. Войдя в Мою Церковь, ты поймешь то, что раньше тебе казалось непостижимым.

Справа у стены кучка людей окружила нечто, похожее на небольшой таз. Юноша-африканец лет 17-18 низко склоняется над ним, а священник — тоже с прекрасным смуглым лицом — медленно льет воду юноше на голову. Затем тот распрямляется. Лицо его блестит от воды и радости. Лицо, уже изрезанное морщинами из-за той кошмарной Голгофы, которую пришлось пережить его народу. Сколь­ко ужаса, должно быть, видел этот парень! И вот теперь он запевает радостную песню. Кто-то из присутствующих шепчет нам: «Он по­терял всю свою семью!» Пастушок говорит мне:

— Он теперь твой брат по крови и по любви. Ты — его семья.

Я подхожу и обнимаю его, как все осталь­ные. Кажется, что мы всегда знали друг друга. Никогда он не будет для меня чужим.

У дверей церкви сидит нищий, держа в ру­ках табличку: «БЕЖЕНЕЦ, БЕЗРАБОТНЫЙ». Иешуа усаживается возле него, дает ему еду, которую собрала нам в дорогу Мириам, долго разговаривает с ним. Похоже, что они хорошо знакомы. Прощаясь, Он говорит:

— Прости, что Мне нечего тебе дать.

— Да Ты что! Ты же дал мне больше, чем все другие. Ты подарил то, чего никто никогда мне не дарил: Твое время. Твою улыбку, просто Твое присутствие. Это здорово, когда чувствуешь, что ты кому-то нужен, что ты — кто-то.

— Ты — не просто кто-то. У тебя есть имя. И тебя любит Бог. Для Него ты очень важен.

Случалось ли нам за эти дни говорить о рекламе? Весь город, оказывается, увешен рекламными щитами: слова и рисунки, порой совершенно несусветные, мелькают передо мной, точно кадры фильма:

«Прости, Господи!»… это всего-навсего про­дажа макарон!

«Кто Меня любит, Мне да последует!»… — на дверях секс-шопа. Чуть дальше громкоговоритель оглушает ярмарку, раскинувшую­ся перед гигантским магазином, вопя: «Алли­луйя!» — и предлагая покупателям холодиль­ники, «Кирие элейсон!» — расхваливая духи! Здесь нарисована голая женщина на кресте, там — выползающий из гроба полуразложив­шийся труп, дальше — Рождественский вертеп с курицей, лежащей вместо ребенка в яслях… Кресты и четки висят на бесформенных и идиотских фигурах!

То, что раньше я находил забавным, теперь глубоко ранит меня.

— Как только они ни пытаются Тебя про­дать, извратить Твои слова. Твое лицо. Твою любовь…

— Меня хотят отобрать у детей, у всех бедных и малых! Теперь, слыша те благословенные слова, от которых плакали или пля­сали многие поколения, те слова, которые успокаивали и воскрешали, они будут думать обо всей этой гадости…

— Так все это надо обличать?

— Нет, свидетельствовать.

— Надо бороться?

— Нет, проповедовать.

— Будет ли последнее слово за истиной?

— Без истины жизнь — как сплошная ночь.

Кажется, что мысли Его унеслись далеко отсюда.

— Я хочу провести тебя повсюду. В пси­хиатрические больницы, где большинство пациентов больны только тем, что никто их не любит. И только молитва, полная любви, может их исцелить. Я хочу показать тебе ночные заведения, где без любви разрушают любовь. И школы, где больше не учат, для чего, для кого жить. И тюрьмы, где каждый мог бы найти свою истинную свободу. И ис­правительные дома, где все погружаются в пу­чину одиночества. И заводы, где человек пре­вращается в порядковый номер в зависимос­ти от того, на какой машине он работает. И гостиницы, где богачи попадают в паути­ну собственного отчаяния. И те места, где улыбающаяся бедность побеждает безнадеж­ность, где никто уже не возлагает надежд на деньги.

Он говорит со мной, а перед глазами у Него, кажется, проходит все горе этого мира. Вернее, Он Сам сходит в этот ад.

— Все ждут Меня, ждут тебя… Мне нужно сломать все решетки, разбить все оковы…

Та мерзость, которую мы видим вокруг, должна причинять Ему страшную боль, однако Он вовсе не раздавлен. У Него совершенно особый взгляд на все. Он проходит по Бездушью, точно это Его собственный город, как Маленький принц, посещающий Свои владе­ния. Его никто не узнает, а если бы узнали, сколькие приняли бы? Все это, однако, не мешает Ему быть здесь как дома. То, что было адом, Он превращает в Свою страну. И неви­димые цепи размыкаются. Сегодня — суббота.

 

* * *

 

Рядом с больницей здание — «ДОМ ПРЕ­СТАРЕЛЫХ».

— Иначе сказать: «Дом умирающих». Лю­ди сами себя разрушают страхом смерти, потому что не понимают, что за ней — огромная Радость, раскрывающая им объятия. Я знаком с одной старой женщиной, лежащей здесь. Давай навестим ее.

Приходится ждать не меньше часа, прежде чем мы получаем в регистратуре сухой ответ: «Мадам Мишель, блок Ц, этаж 2, палата 5, койка 288».

Она лежит в глубине огромной, пропахшей мочой палаты, у окна с видом на серый больничный двор. Скользнув пустым взглядом по нашим лицам, она не узнает Его.

— Элизабет!

Вздрогнув от радости, она возвращается к действительности:

— Ох, это Ты! Дай-ка я Тебя поцелую, маленький мой! Ты все такой же! Знаешь, Ты первый, Кто назвал меня по имени с тех пор, как я здесь. Тут я всегда просто номер 288!

— Не грусти! Мой Отец скоро придет за тобой. Он тебя так ждет! У Него ты снова будешь вместе с твоим Виктором и оттуда сможешь заботиться о детях, которые никогда не приходят тебя навещать, потому что пляж и скачки интересуют их гораздо больше!

— Ох! Я ведь это знала, но никто не ре­шался говорить мне про смерть. Тут это — прямо табу.

Молимся втроем. Они поворачиваются к маленькой иконке, висящей над кроватью. «Радуйся, Мария, благодатная… молись о нас ныне и в час смерти нашей».

— Всякий раз, когда ты обращаешься к Маме, Я тоже прихожу.

Старушка выглядит помолодевшей лет на тридцать!

Выйдя из больницы, проходим мимо уни­вермага, запруженного спешащими людьми.

— Несчастные существа, скованные спеш­кой, закабаленные тысячью потребностей, ко­торые никогда не удовлетворяются до конца! Они оторвались корнями от своего сердца, как же их туда вернуть?

— Но почему Ты не выйдешь навстречу каждому из них, туда, где он сейчас, на его дорогу?

— При условии, что он на это согласится…

— Тебе же ничего не стоит сделать это!

— Знаешь, в конце концов Мы (с какой нежностью произносит Он это «Мы»!) решили прибегнуть к другой тактике. Задача: при­близиться к вам так, чтобы не испугать. Мы подумали, что безопаснее действовать через братьев. И потом. Мне было грустно ни с кем не делиться этим счастьем — возвращать человека на пути его сердца. Тогда Отец сказал: «Нехорошо Тебе быть одному. Я лучше пошлю с Тобой кого-нибудь. Он будет говорить о Тебе, а Ты тем временем будешь молиться».

— Что Ты хочешь этим сказать?

— Что между нами с тобой есть особая связь.

— То есть?

— Согласишься ли ты дать Мне твои глаза, чтобы Я мог видеть Моих братьев, твои уши, чтобы слышать, как они зовут Меня, твои руки, чтобы лечить их раны, твое сердце — чтобы любить их такими, какие они есть?

— Ты нуждаешься во мне?

— Ты будешь отдавать, не считая. Мы с Отцом не умеем считать… Ты пойдешь, как агнец, туда, где собаки стерегут ворота. Заглушая их лай, ты крикнешь сквозь решет­ку: «Отворите ваш сад тем, у кого его нет! Дайте им ваши цветы! Позвольте беднякам подбирать грозди, падающие с виноградных лоз! Снимите запоры с ваших дверей, сорвите ставни с ваших окон! Посмотрите: солнце встает!» И твое посещение будет, точно луч света.

Мы прошли весь город и теперь идем вдоль кладбища. Там заканчивается погребение. Свя­щенник торопливо и уныло бормочет молитвы. Пастушок шепчет: «Кирие элейсон! Господи, помилуй!»

— Однажды в Моей стране, прежде чем разбудить одну девочку, Я дерзнул сказать, что она спит. Меня подняли на смех! И так всегда. Хотя в церкви ясно говорят, что Я восстал из гроба…

— Наверное, они думают, что это всего лишь слова, образы, что это говорится просто для утешения.

— Люди не умирают, но вот надежду они убивают. Кто поддержит эту бедную надежду, кто поможет ей пройтись по всем церквям, и дальше — по улицам и площадям города?

— Всему мешает страх!

— Ребенок улыбается, засыпая в объяти­ях, которые давно его ждали.

— Но ведь смерть — это огромная черная дыра!

— Это объятия Моего Отца!

— Это стена из бетона.

— Я пробил в этой стене брешь, которая уже никогда не закроется.

— Ты говоришь о пробоине в Твоем Сердце?

— Да!

— Так, значит, смерти больше нет?

Собака, дерево, даже звезда — все они умирают. А твое сердце умереть не мо­жет. Ты сотворен для жизни! Для жизни! И не какой-нибудь, а такой, которую ничто не может угасить.

— А что такое жизнь?

— Это… Тот, Кто говорит с тобой![1] 

Мы все еще стоим у входа на кладбище. Священник с озабоченным видом проходит мимо нас. Как сейчас вижу его, остолбеневшего, когда, упав перед ним на колени, Пастушок говорит:

— Батюшка, благословите Меня!

Наверное, никто так не обращался к нему уже много лет. Мгновение спустя потрясение его уже не знает границ, ибо Иешуа, скло­нившись, целует ему ноги.

Иешуа провожает уходящего священника взглядом, полным несказанной нежности и уважения.

— Ты что, знаком с ним?

— Ведь это ему поручено давать людям тот хлеб, без которого весь мир умер бы от голода, передавать им прощение, без ко­торого весь мир захлебнулся бы в тоске. И еще — изливать целительный бальзам на мир, смертельно раненный недостатком любви. И еще — принимать каждое рождение, как Божий цветок, приносить каждую смерть, как рождение в жизнь.

— Но ведь это скорее Ты должен был его благословить!

— 0х! Да Я хотел бы благословлять его всякий раз, когда он говорит детям о Моем Отце, когда он находит детские слова, чтобы возвещать Царство Божие тем, кто считает себя взрослыми.

— Но Ты же видел, как халтурно он отпевал!

— Что ж, он — нищий, и Я люблю его и его нищету. Он тоже ранен, но несмотря на это, в таких, как он, Отец непременно находит щёлки, через которые может литься Его нежность, чтобы примирить мир с Богом. Когда ты Меня больше не увидишь…

Ох!…

— …когда ты Меня больше не увидишь, такие, как он, будут давать тебе Меня и Мое прощение.

По Его лицу пробегает тень:

— Если бы они только знали! Если бы они понимали, какое счастье дано им!

— Почему же Ты не представился ему? Подумай, как он был бы счастлив, ведь он столько лет говорит о Тебе! Самому ведь не догадаться, что Ты — это Ты! Уж больно Ты… ну, в общем — как мы… во всяком случае, когда глаз не видно. Хотя вообще-то, Ты, конечно, прав, что не часто заглядываешь нам в глаза: когда совесть нечиста, этого не выдержать.

— Бог никогда не навязывается. Он этого терпеть не может. Если Мы позволим, чтобы Нас сразу узнавали, то узнавание перестанет быть неожиданным праздником!

— Вы играете в прятки! Да Вы оба просто дети — Ты и Твой Отец!

— Почему бы и нет? Да, Мы — как дети! А Дух Наш — еще больше: всегда незаметен, как бы инкогнито… и вездесущ…

 



[1] См. Евангелие от Иоанна, глава 9, стих 37.

 

Продолжение следует.

HTML код для сайта или блога
Где получить помощь
Что такое депрессия?
Смысл жизни
Как удержать человека от самоубийства
Признаки суицида
Как бороться с депрессией
Признаки суицидального риска
Антидепрессанты: мифы и реальность